На протяжении двух столетий человечество привыкло измерять движение вперед цифрами. Больше заводов, больше товаров, выше производительность, быстрее рост экономики. Вера в прогресс стала почти светской религией Нового времени: предполагалось, что завтрашний день непременно должен быть богаче, удобнее и разумнее сегодняшнего.
Но эта привычная логика может исчерпать себя.
Декан экономического факультета МГУ Александр Аузан считает, что в ближайшие десятилетия экономический рост способен утратить статус главной общественной цели. На смену ему могут прийти другие ориентиры: сохранение достигнутого качества жизни, усиление коллективных ценностей и конкуренция между крупными цивилизационными объединениями.
По словам экономиста, завершение исторических эпох нередко сопровождается кризисами, которые заставляют общество остановиться и задать себе вопрос: действительно ли оно движется в правильном направлении? Пандемия коронавируса стала одним из таких моментов. Она напомнила, что скорость развития сама по себе еще не отвечает на вопрос о смысле этого движения.
Рост как историческое исключение
Экономический рост кажется естественным лишь потому, что несколько поколений жили внутри его логики. Однако в масштабе истории постоянное увеличение производства и благосостояния – сравнительно новое явление.
Устойчивый рост начался после промышленной революции конца XVIII – начала XIX века. Сначала он охватил западные страны, затем распространился на Японию, Россию и другие государства. Именно индустриальная эпоха приучила человечество к мысли, что экономика должна ежегодно становиться больше.
Однако этот механизм никогда не работал одинаково для всех. К середине XX века мир разделился на богатые и бедные страны, причем перейти из одной группы в другую смогли лишь немногие государства.
Сегодня быстрее всего растут развивающиеся экономики. Богатые страны, напротив, все чаще сохраняют высокий уровень жизни при сравнительно низких темпах роста. Их благосостояние опирается уже не столько на расширение промышленного производства, сколько на услуги, технологии, образование и качество общественных институтов.
В качестве примера Аузан приводит Японию и скандинавские государства. Их экономики давно не демонстрируют прежней динамики, но по уровню социальной защищенности, продолжительности жизни и комфорту городской среды эти страны остаются среди мировых лидеров.
Возможно, замедление означает не упадок, а смену приоритетов: человечество постепенно переходит от эпохи количества к эпохе качества.
Возвращение "ночной" истории
Аузан связывает происходящее не только с экономикой, но и с более широким историческим переломом. Новое время, построенное на рационализме, индивидуализме, гуманизме и вере в непрерывный прогресс, может подходить к завершению.
О подобной перемене еще в начале XX века писал философ Николай Бердяев. В книге "Новое средневековье" он разделял историю на "дневные" и "ночные" эпохи.
"Дневное" время связано с разумом, ясными правилами, материализмом и убежденностью в том, что человек способен постепенно улучшать мир. "Ночная" эпоха начинается тогда, когда прежние ориентиры теряют силу, а общество вновь обращается к коллективным верованиям, страхам и поиску новой истины.
Такое "новое средневековье" не обязательно означает буквальное возвращение в прошлое. Скорее, речь идет о мире, в котором рациональные правила перестают быть универсальными, индивидуализм слабеет, а принадлежность к сообществу, культуре или цивилизации становится важнее личной автономии.
От личности к коллективу
Одним из признаков новой эпохи Аузан называет переход от индивидуализма к коллективизму.
В XX веке западная культура утверждала ценность отдельного человека, его прав, личного выбора и независимости от государства или традиционного сообщества. Теперь этот баланс может измениться.
В условиях войн, эпидемий, технологических угроз и климатической нестабильности общество все чаще требует солидарности, дисциплины и общей ответственности. Человек снова начинает восприниматься не только как автономная личность, но и как часть большой группы.
Подобные изменения заметны и в России, где коллективные ценности традиционно играют заметную роль. Однако новый коллективизм может оказаться глобальным явлением, а не особенностью отдельных государств.
Он способен стать источником взаимопомощи и общественного единства. Но одновременно существует риск, что интересы коллектива начнут подавлять свободу личности. Поэтому вопрос заключается не только в том, вернется ли коллективизм, но и в том, какие формы он примет.
Мир конкурирующих цивилизаций
Еще одной чертой новой эпохи может стать усиление цивилизационных конфликтов.
Американский политолог Сэмюэл Хантингтон предполагал, что после завершения холодной войны основными участниками мирового противостояния станут не столько отдельные государства и идеологии, сколько крупные культурные цивилизации.
Сегодня эта логика становится все более заметной. Страны спорят не только о территориях, ресурсах или торговых условиях. Они защищают собственные представления о справедливости, истории, семье, власти и допустимых границах свободы.
Мировая экономика, которая еще недавно обещала объединить человечество общими интересами, все чаще разделяется на конкурирующие технологические, финансовые и политические блоки.
В таком мире рост уже не обязательно воспринимается как общее благо. Экономическая мощь становится инструментом соперничества, а технологии – частью борьбы за суверенитет и влияние.
Машина истории и задний ход
Отдельное место в рассуждениях Аузана занимает представление человека о времени.
В древних обществах история часто воспринималась как круг: государства возникали, достигали расцвета, разрушались, а затем цикл начинался заново. В религиозных культурах время могло выглядеть как движение от утраченного золотого века к упадку и последнему суду.
Новое время предложило другую модель – движение от худшего к лучшему. Каждое следующее поколение должно было жить свободнее, дольше и богаче предыдущего.
Однако сегодня эта уверенность исчезает. Впереди человечеству мерещатся не только открытия и процветание, но и ядерный конфликт, климатическая катастрофа, технологическая безработица и потеря контроля над искусственным интеллектом.
Отсюда возникает вопрос, который еще недавно казался бессмысленным: можно ли остановить машину прогресса или хотя бы изменить направление ее движения?
Аузан полагает, что историческое время не существует отдельно от людей. Оно возникает внутри общества, способного думать о будущем и принимать решения ради тех, кто еще не родился.
Если люди перестают заботиться о будущем, оно действительно приходит к ним как приговор. Экономические кризисы, экологические катастрофы и социальные конфликты кажутся внезапными лишь потому, что долгое время их предпочитали не замечать.
Но если общество способно обсуждать последствия своих решений, пересматривать привычные цели и отказываться от разрушительной гонки за количеством, у истории могут появиться более светлые сценарии.
Прогресс после прогресса
Отказ от бесконечного роста не обязательно означает бедность или остановку развития.
Возможно, человечеству придется иначе определить сам прогресс. Не как производство все большего количества вещей, а как способность сохранять здоровье, образование, культуру, доверие и безопасность.
Тогда главным показателем успешной страны станет не только размер ее экономики. Важнее окажутся продолжительность и качество жизни, доступность знаний, устойчивость институтов и возможность человека планировать будущее без постоянного страха.
Эпоха роста научила общество ускоряться. Новая эпоха, вероятно, потребует другого умения – понимать, куда именно оно движется.
И если прежний мир измерял успех скоростью, то следующий будет вынужден оценивать направление.