Путь вины в сердце человека

ФОТО: netfest.ru

Девятый фестиваль Нового европейского театра NET открылся литовским спектаклем финского режиссера со вполне соответствующим случаю названием - "Грустные песни из сердца Европы". Правда, несмотря на кросскультурное происхождение и апелляции к европейской идентичности, постановка имеет чисто русские корни. То есть корень один, но зато длинный и мощный. Из серии "наше все".

Можно даже высказаться более решительно: это не корень, а корнеплод. Накопленными питательными веществами вот уже полтора века пользуется не только отечественная культура - с лихвой хватает и на европейскую. В общем, речь идет о Достоевском Федоре Михайловиче, написавшем, в частности, роман "Преступление и наказание". Отметя какую-никакую, но детективную интригу, лирические отступления на тему "Образ Петербурга" и большую часть упоминаемых в романе лиц, типа Свидригайлова и Наполеона, режиссер Кристиан Смедс сосредоточил свое внимание только на одной проблеме. Зато принципиальной - и для романа, и для европейского сознания, и, если уж совсем разойтись, для христианского мировоззрения тоже.

Соню, Раскольникова, Мармеладова и Катерину Ивановну - а именно эти персонажи появляются в спектакле - объединяют не только законные, любовные или духовные узы. Объединяет их еще чувство вины. У Сони - отчетливое, острое и тяжелое, у Мармеладова - мутное, жирное, расползающееся, у Катерины Ивановны - неопределенное и тревожное. К Раскольникову, до последнего мгновения отрицающему свою причастность и к мировому злу и к божьему миру, вина вползает в сердце вместе со словами Сони, вместе с ее ужасом и грустью, вместе с ее призывом к покаянию. И вместе с покаянием она утихает.

Путь вины в сердце человека Смедса, в отличие, скажем, от самого Достоевского, заботит гораздо более, чем ее происхождение или исход. Вина для него - это своего рода форма существования личности, свойство, в котором люди наиболее глубоко проявляют себя и различаются с другими.

Примечательно, что все роли в спектакле исполняет литовская актриса Алдона Бендарюте, она же играет в "Песнь Песней", постановке Эймунтаса Някрошюса по Ветхому Завету. Правда, если "Преступление и наказание" - тоже своего рода библейская история о поиске и нахождении контакта с божественным внутри себя, то "Грустные песни из сердца Европы" - слишком человеческое повествование. В самом начале, когда зрители еще рассаживаются вокруг камерной Сцены под крышей Театра имени Моссовета, позади декораций (шкафа, стола и нескольких стульев) бродит одинокая фигура, нарядившаяся волком. Скоро оказывается, что это Бендарюте. Словно Красная Шапочка, она вылезает из пасти волка и долго-долго не может произнести первую фразу. "Я, я, я", - повторяет она, со смущением, растерянностью и страхом оглядываясь на зрителей. "Я проститутка, – наконец, выдавливает она из себя невозможное слово. - Я хочу рассказать историю о двух людях, один из которых стал убийцей, а другая проституткой".

На слух определить сложно, но, похоже, Смедс не оставил ни одного слова, написанного Достоевским. Для всех четырех персонажей специально сочинены монологи, которые и произносит Алдона Бендарюте, перевоплощаясь из одного в другого. Раскольников в порыве душевной смуты выбрасывает в подъезд радио, телевизор и телефон, заколачивает дверь в квартиру и просиживает там несколько дней в одиночестве. Мармеладов в каком-то кабаке ругается на бармена, что тот не наливает в долг, рассказывает душещипательную историю про сгоревшего в самолете друга-летчика и тут же пытается впарить зрителям розовые чулки жены (те самые, которые по сюжету пропил). Катерина Ивановна кокетничает с мужчинами с первого ряда, раздает фотографии родственников и пинает Поленьку, не желающую засыпать (в роли Поленьки и других детей выступают разноцветные клубки ниток).

Более того, не понятно, имели ли вообще место в реальности, хотя бы и в условной, описываемые события. Героиню Алдоны Бендарюте, разговаривающую с бутылкой, шагающей пальцами по нарисованной мелом на столе дорожке и пытающуюся съесть измазанный кетчупом топор, честно говоря, совсем нетрудно принять просто за умалишенную, которая то ли разыгрывает известный со школы текст, то ли сама его сочиняет. И финал спектакля, когда она совершенно спокойно убирается на сцене, протирает стол тряпкой и, глядя на горящую свечу, произносит: "Я виновна. Я виновен", не проясняет дела. Но и необычные подробности, вроде того, что Мармеладов был на войне, и неразличение сна, действительности и бреда спутанного сознания совершенно не уводят от текста Достоевского. Выбранные четыре голоса из романа, у обладателей которых убогости и святости поровну, напротив, воссоздают и его полифоническую ткань и гипнотическое действие, под которое попадают все, оказавшиеся в поле притяжения. И страна происхождения загипнотизированных на конечный результат не слишком влияет.