Детектив о Мастере. Без Маргариты

Зеркалов А. Евангелие Михаила Булгакова. – М.: Текст, 2003. – 189 с.
Эко У. Шесть прогулок в литературных лесах / Пер. с англ. А. Глебовской. – СПб.: Симпозиум, 2002. – 285 с.

То, что две эти книги оказались в моих руках одновременно, является совершенно случайным совпадением. Интрига житейских случайностей переплелась с интригой литературной, книжной – совершенно в духе Эко, утверждавшего принципиальное родство различных текстов, их взаимную перекличку, почти гомогенность, обусловленную бытованием в едином культурном пространстве. Именно уникальность совпадения текстов и заставила меня писать свой, ответный текст, несмотря на то, что он, строго говоря, опоздал – обе книги вышли в прошлом году (первая из них является переизданием).

Предметом шести лекций, прочитанных Умберто Эко в 1994 г. в Гарварде, явилась проблема отношений литературы и реальности, автора и текста. Прогуливаясь по лесам-лабиринтам зарубежной прозы, Эко сконструировал некую витающую над текстом и познаваемую лишь из текста абстракцию – "образцового автора". Образцовый автор – это стиль, а точнее – комплекс литературных приемов, способов и уловок, с помощью которых текст заставляет прочитывать себя определенным образом – только так, и не иначе.

Угадайте, кто способен правильно прочесть текст, скомпонованный по хитроумной задумке образцового автора? Конечно же, образцовый читатель! Сей столь же виртуальный персонаж не только уловит фабулу и посмеется-погрустит в нужных местах, но еще и догадается, какими средствами автор добивается литературных спецэффектов. Зачем, например, А.Мандзони в романе "Обрученные" делает длиннющее отступление в самый критический момент завязки? С какой целью Пруст описывает на тридцати страницах, как человек ворочается в постели перед сном? Или почему между первой из "ершалаимских" глав "Мастера и Маргариты" и второй, с описанием казни, помещено 13 "московских" глав? И по какой причине Булгаков, тонкий знаток истории Иудеи и Рима, называет Понтия Пилата греческим словом "игемон"?..

В этом месте наиболее проницательные уже должны догадаться, что автор второй рецензируемой книги является на самом деле никем иным как образцовым читателем. Основной постулат исследования "ершалаимской новеллы" А.Зеркалова совпадает с основной посылкой образцового читателя: в книге нет и не может быть случайностей. Каждый поворот событий, каждое слово героев и, что важнее, каждая особенность самого текста, его строения, ритмики, слога – продиктованы некоей специфической литературной задачей, поставленной автором. При этом Зеркалов довольно строго различает образцового автора (того, который виртуален и который есть собственно стиль) и автора эмпирического (человека по имени Михаил Булгаков, который "проживал", "не состоял" и "не привлекался"). Иначе говоря, Мастер – это не Булгаков, и Булгаков – не Мастер. И потому все догадки о смысле текста Мастера выведены Зеркаловым из самого текста – из намеков, меток и знаков, расставленных в четком порядке в тексте ершалаимских глав. Как будто Мастер рассчитывал на своего образцового читателя и ожидал его появления. Впрочем, по мысли Эко, так поступает любой образцовый автор. Даже не слишком гениальный.

Мастер так или иначе указал в тексте романа все исторические и академические источники, из которых он черпал материал и которые им в конце концов опровергаются – по-булгаковски лукаво и эстетически неоспоримо. Однако представьте себе, сколько же книг нужно перелопатить, чтобы установить – угадать! – что странно выделенное Мастером слово "светильники" в диалоге Иешуа и Пилата ("Светильники зажег..." – сквозь зубы в тон арестанту проговорил Пилат, и глаза его при этом мерцали") отсылает к статье Талмуда, посвященной правилам устроения провокаций для отступников веры. С привлечением этой статьи проясняется суть интриги, затеянной Синедрионом и направленной против Пилата. Становится исторически оправданным и психологически прозрачным каждый поступок Пилата; более того – становится очевидным значение самого образа прокуратора-игемона в книге Булгакова-Мастера. И при этом снимаются все евангельские противоречия, что кишмя кишат во фрагментах, повествующих о суде над Иисусом.

Собственно говоря, с разбора евангельских противоречивых свидетельств и начинается исследование Зеркалова. Установив, что "Святые благовествования" дают нам как бы два психологически несовместимых облика Христа, автор разворачивает интригующее и увлекательное повествование-поиск, посвященное реконструкции поисков самого Мастера. Который, естественно, стремился разрешить антиномию двух непримиримых Иисусов – жестокого земного судии, пророчившего "не мир, но меч", и доброго Бога милосердия, любви и прощения.

Последнее слово евангельского Иисуса перед смертью: "Отче! в руки Твои предаю дух Мой". Последнее слово Иешуа Га-Ноцри: "Игемон...". Небесного Бога заменяет всесильный земной правитель, который сам оказывается бессильным перед всемогуществом законов Римской империи. Безжалостные пророчества Иисуса Евангелий вкладываются в уста Пилата. Одним словом, существует нерасторжимая эмоциональная и смысловая связь между Иешуа и Пилатом, которая явлена в каждом их жесте, взгляде, интонации, поступке и особенно – в "лунном сне" прокуратора Иудеи, который можно назвать теологическим ключом к новелле. И вот уже нет никаких сомнений в том, что Понтий Пилат – это alter ego евангельского Христа, в ипостаси карающего земного судии и жестокого пророка. Поделив надвое образ Иисуса Евангелий, Мастер восстанавливает его единство в любви-противостоянии Иешуа и игемона.

И если мы вспомним предшествующие рассуждения об образцовом авторе и его образцовом читателе, то нам станет понятно, что интересным в книге Зеркалова представляется не само по себе умозаключение о двойничестве Иешуа-Пилата (не такое уж и неожиданное), а тот интеллектуальный процесс, благодаря которому оно извлечено из фактуры булгаковского текста, из дотошных разбирательств с поэтикой и стилистикой, из поисков художественной обоснованности каждой детали текстовой архитектуры. Волшебство стиля Мастера заставляет нас интуитивно, не формулируя, воспринимать саму идею, а мастерство исследователя позволяет познакомиться с тем, "как это сделано". И поскольку мы, конечно, являемся не образцовыми читателями, а, по большей части, торопливыми глотателями детективов, и лишь иногда, в моменты особых взлетов души, обнаруживаем себя чтецами проникновенной трагикомедии, то литературоведческий детектив о ершалаимских главах "Мастера и Маргариты" – как раз подходящее нам чтиво, "наш размерчик".